- Так ты думаешь, он здесь пройдёт? А?

- Думаю, что здесь, где ж ему больше проходить? - неуверенно заключил мальчик.

- Да, конечно, больше вроде бы и негде, - раздумчиво произнёс инвалид.

Так за разговором то с Фёдором, то с Ибрагимом (так звали чистильщика) тянулось время. Заходили и выходили посетители, немногочисленные прохожие обтекали крыльцо Почтамта, торопясь по своим делам. Мальчик напряженно вглядывался в проходящих мимо, быстро отбирая одиноких пожилых мужчин с лысиной и с чемоданом. Но таких не попадалось. Проходили одинокие, но не пожилые, с лысиной но без чемодана.

У Ибрагима тоже дело не клеилось. Постепенно смолкла его задорная трещётка, и он задремал, сгорбившись на своём стульчике. Немного находилось желающих навести блеск на свою обувь. Как правило, не такого класса это была обувь чтобы блеск на нее наводить.

Только у Фёдора складывалось удачно. Некоторые, получив денежный перевод и подобрев, опускали светлокоричневые рубли, а то и зеленые трешки в его перевёрнутую фуражку. Да и получатели писем "до-востребования" тоже не обходили его. Видно, известия о семье, либо о близких пробуждали в них сострадание, которое питало Фёдорову фуражку. Хорошо понимал человеческую природу этот безногий.

Шло время. Большие круглые часы на почтамте пробили двенадцать, потом час, два, три. Выстроились, продвинулись и распались жидкие очереди за мылом, коммерческим хлебом и керосином. Пробежали на обеденный перерыв молоденькие универмаговские продавщицы. Поток людей стал редеть, обычный день послевоенного 1946 года шёл к концу.

Мальчик устал. Он боялся присесть, чтобы не пропустить отца. От непрерывного стояния затекли ноги, а от напряженного вглядывания стало ломить шею и чесаться в глазах. К тому же давно забылась утренняя баранка и стало сводить в животе. Фёдор, видно, заметил состояние Марка. Пошарив во внутренностях пиджака он вытащил замаслившийся свёрток, в котором оказались два ломтика мокрого чёрного хлеба, смазанные лярдом. Отломив половину, он протянул Марку.