Вечером, во время телепрограмм с русским переводом, Дарий не мог решиться рассказать жене про свой толстовский 'арзамасский' ужас. Не хотелось позориться. Однако, когда передача заканчивалась, и Анна присела рядом, у телефона, Дарий заметил вскольз, что, вот-мол - смех и грех, не понимает, что с ним происходит - не видит собственного лица, одно лишь пустое место...
- Дашенька, - наклонилась к нему жена, - я тоже собиралась тебе сказать. Признаться, уже шесть лет, как себя не чувствую,не вижу. Детям мы не нужны - и хорошо. Но именно пусто все как-то; никого уже видеть не хочется; ни с кем не хочется разговаривать, да и о чем? Нет интереса. 'Пустое место' - ты прав.
- Я прав и ты права, - Дарий поднялся, чтобы отправиться в спальню. Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст, и все равно и все едино...
- Надо отдать справедливость, продолжала Анна, - жаловаться все-таки грех, - снабжение здесь, в Америке, исключительное. До чего замечательное снабжение!
Дарий взял снотворное и лег, лицом уткнувшись в подушку. Оставшись в столовой, жена, как всегда в поздние часы удешевленного тарифа, усаживалась за телефон.
- Ну вот, - думал Дарий, - ни с кем не хочет говорить... Где-то он слышал расхожее мнение, что женщины легко выговариваются, тем и спасаются. Мужское же тугодумие оборачивается глупостью, только усиливая стресс. - Не так ли и я, старый паникер...
Еще в Москве Анна могла часами висеть на телефоне с подругой, мыча и ойкая, повторая, казалось бы, одно и то же: - Аид? Агой! - И, после пауз и смешков, опять: - Аид!?
Вопросы хотя и повторялись, но междометия и нечленораздельные звуки делали
нехитрый обмен словами полным смысла и разнообразия. Так и сейчас, мерно тикали за стеной в столовой ходики, и Анин голос аккомпанировал: