А потом Исаак посмеялся еще и над иезуитами, что засели в своих монастырях, в этих каменных хлевах с решетками. Он поиздевался над франкскими монахами, которые необрезаны, как буйволы, бегают от женщин и не умеют сотворить ни одного порядочного чуда! Пусть они молятся и плачут на языке своей страны, - а кто им поверит, что нужно было столько таскаться по морям только для того, чтобы помолиться богу Ияссу в чужой стране! Они хотят золота - на юге, железа и соли - на востоке! Вот почему они, необрезанные, поют и плачут!

Дело кончилось пьянством и плясками, все потрясали копьями и согласно пели, но никто не хотел идти против раса Тигрэ, ни против галласов паши Массовы, за которым еще стоит турецкий султан в Истамбуле. Да и сам он не собирался всерьез. И все-таки какое время было! Вот это бахарнегаш - Исаак!

А теперь он стал стар, опустился. Он сидел целыми днями на куче сена на своем ангаребе, который от времени, от сна и любви Исаака расшатался.

Пол, который был ровен, как вода, стал теперь весь в узлах и клочьях: овечий помет не укатали. Он поглядывал за двери своего хидмо, превосходного жилища, смотрел на хижины жен, окружавшие его хидмо со всех сторон, как окружают куры петуха.

Его дом стоял на возвышении, у самой подошвы Дабажатта, весь город был виден отсюда - четырехугольные каменные дома его подданных с разбитыми горшками на плоских кровлях - печными трубами. Горшки кое-где дымились. Дома стали реже, он сам стал старше.

Дальше за городом цвели кустарники, за кустарниками поля, на полях росла дагусса, ячмень, горох, чечевица, тют - хлопок. Там женщины срезали урожай зубчатыми серпами. Там сильно пахло теперь шимберой.

Этого ничего не было видно и слышно из двери, видны были только горы за городом и за полем, и монастыри, с другой стороны - лава - блестит, как серебро, горы, как круглые голые башни, люди на тропинках, на полях женщины. В хижинах кудахтали жены, ссорились, пели и били княжеских детей по заду. Он понюхал желтую руку - рука приятно пахла: мускусом, водкой и им самим, бахарнегашем Исааком.