- Ты рассказывал, что на поминках пели - тоже здесь?

- Здесь! Все здесь! - И Башилов широко развел руками, приглашая жену представить себе, домыслить сидящих за столами, за длинными вот этими столами, там и тут людей. Он тотчас же и рассадил их. Он пояснил, что мальчик с гармоникой сидел обычно тут, а там - мужчины, а там - женщины с высокими голосами. - Покойник? - он переспросил. - А покойник в это время был, разумеется, на кладбище. Ты думаешь, что поминки - это когда покойник на столе? Нет, нет, дорогая, поминки сразу же после похорон. - Он, Башилов, с детства пел на поминках и спутать никак не может - ты уж извини. Нет, нет, факельщик - это из кино, никаких факельщиков у нас не бывает, у нас просто много пьют, много едят, ну и поют тоже.

Клены также состарились; при такой жаре их чахлая тень не защищала святого места. Но Башилов и Башилова не уходили - жена была под широкополой шляпой, а он держал над головой от солнцепека газету, другой рукой он взмахивал, поясняя свои слова, свои чувства. Их не разделило. Как бывает в доброй семье, утраченное одним утрачивает и другой; жена Люба на глазах теряла эти столы, эти скамьи и постаревшие клены с чахлой тенью.

А из дома, что слева, показалась не торопящаяся старушка: шла к ним.

Острым глазом Башилов признал в ней тетку Чукрееву, правильнее было бы говорить "бабку Чукрееву", так сильно она постарела; все же это была она.

- Чьи будете?

- Баба Алина, а ведь вы не узнаете - это я, Георгий.

- Ой! - Она всплеснула руками.

Узнав, бабка Чукреева быстро-быстро заговорила, предлагая пройти к ней в дом. "Ой, да какая ж у тебя жена! Ой, да прямо красавица!.." - причитала она и опять звала к себе в дом, но Башиловы не шли. Они объяснили старушке, что они закоснелые путешественники и что приехали они на машине, как будто это снимало разом и гостеванье, и вопрос о ночлеге. Они сказали, что совсем ненадолго, проездом. Старушка не поняла. Но кивнула. Будем ли, спросила она, пить чай, и кликнула.