Справа, в пяти кабельтовых от краболова, чернел низкий корпус снабженца, слева, вдоль берега, далеко на север уходили огни рыбалок и консервных заводов. На шестах у приемных площадок тревожно светились красные фонари - берег отказывался принимать катера и кунгасы. Ходовых огней "Смелого" мы никак не могли различить, - очевидно, катер укрылся от ветра за бортом парохода.
- Интересно, во сколько тут побудка? - спросил Гуторов.
- Вероятно, в шесть, - сказал я, - а какая нам разница?
- Вопить будут... А может, и хуже, если спирта дадут...
- А если не выпускать?
- Нельзя... гальюн на корме.
Я разделял опасения боцмана. Одно дело, когда на крючок попадает плотва, и другое, когда удилище гнется и трещит под тяжестью пудового сома. Никогда еще "Смелый" не задерживал краболовов. Целый поселок полтысячи голодных, озлобленных качкой и нудной работой парней - дремал в глубине "Осака-Мару", готовый высыпать на палубу по первому гудку парохода.
Один Широких не выказывал признаков беспокойства. Он стоял за штурвалом и медленно жевал хлебную корку. Вероятно, он нисколько не удивился бы, попав в боевую рубку японского крейсера.
- Как-нибудь сговоримся, - сказал он спокойно.
На рассвете подошел "Смелый". Ныряя в воде, словно чирок, он приблизился к нам на полкабельтовых и подал флажками приказ: "Снимитесь с якоря. Следуйте мной. Случае тумана держитесь зюйд 170ь. Траверзе мыса Сорочьего встретите "Соболя". Будьте осторожны командой".
Боцман "Осака-Мару" нехотя вызвал матросов. Пятеро парней в белых перчатках шевелились так, точно в жилах у них вместо крови текла простокваша.
Боцман зевал, матросы почесывались. Через каждые пять минут цепь останавливалась, и лебедчик, чмокая языком, ощупывал поршень. Глядя на эту канитель, Гуторов возмущенно сопел. Наконец, якорь был выбран, и боцман скомандовал: "Малый вперед!"
...Через два часа мы подошли к мысу Сорочьему. Шторм стих так же внезапно, как начался. Сразу погасли гребни. Свист, улюлюканье, хохот ветра, стоны дерева, треск тугой парусины, хлеставшей железо наотмашь, стали смолкать, и вскоре дикий джаз заиграл под сурдинку. Славный знак: березы на сопках расправили ветви, голодные топорки и мартыны смело летели из бухт в открытое море.