Один день перетекал в другой, а тот в третий, и цепи этой казалось не будет конца. Глеб с Адамом прятались в заброшенном городе, выбираясь в сад лишь под покровом ночи. Все здесь настолько изветшало, что некогда прочные дома разрушались от порывов ветра. И только центральное здание, где на злопамятном помосте и угнездились друзья, устояло под натиском времени. Иногда развалины зловеще свистели, будто под ними лежал ужасный гигант, силившийся выбраться на поверхность и сзывавший на помощь. Свист не давал спать, изводил. И, наверно, благодаря ему животные обходили стороной заброшенный город.

Глеб и его выздоравливавший друг существовали одиноко, однако нисколько этим не тяготились. Адам, превращенный в беспомощного червя, научился по-змеиному ползать, отыскивая в зарослях трав и кустарников, здесь изобилующих, бледные водянистые ягодки, поддерживавшие силы изгоев. У него прорезались крохотные зубки, а в местах утраченных конечностей набухли шишки, должные со временем раскрыться рукой, ногой или крылом. Глазки прояснились, вернули всегдашний оптимистичный блеск. Глеб, видя воскрешение друга, радовался, веселил его и себя, имитируя развлечения прошлой жизни. Он кружился в человеческом танце, изрыгал скрежет, означавший музыку, имитировал речь, опять таки скрежетом и шипением. Адам любил представления и всегда бурно реагировал на всякую новую выдумку Глеба.

Так они и жили, тешась вынужденной идиллией в заброшенном городе. Адам обзавелся новыми конечностями, еще лучше прежних. Глеб не мог досыта на них налюбоваться. Его собственные крылья, сплошь покрытые рубцами и шрамами, оставшимися после прожигания их кислотой, приводили в уныние, всякий раз возвращая память к неприятному моменту жизни. Тело Адама тоже сияло новизной.