Потом он уходил из дома. Часа три она ждала его, сидела на темной веранде за закрытой дверью и вслушивалась в шорохи темного близкого леса. Это были самые длинные часы в ее жизни...

Он приходил усталый; если шел дождь - то весь в грязи, и она, задыхаясь от счастья, что он вернулся живым, торопливо приникала к его груди, потом помогала раздеться, умыться...

Она не знала, страдал ли он от одиночества, потому что он никогда не говорил на эту тему, а ей никогда не было с ним скучно, даже если в длинные зимние вечера он просто сидел в темной комнате и молчал.

Но, наверно, он не страдал все-таки от одиночества, потому что всегда болезненно переживал, когда у них жили постояльцы. Там, внизу, он нервничал из-за каждого громкого (вскрика наверху, жестоко мучился от смеха. Тогда она, зная, как тяжело ему, притворялась больной, ложилась на кровать, и постояльцы сконфуженно замолкали или уходили на улицу, в лес...

Но в последнее время она начала замечать за ним странные вещи. Он дольше, чем всегда, стал смотреть по вечерам телевизор, а днем не опускался в подземелье, а прятался у окна за шторой и наблюдал за жизнью в поселке. Однажды он оказал:

- Вон идет милиционер. Позови ело сюда. Мне надо с ним поговорить.

Видя, что она стоит бледная, парализованная ужасом, он хрипло рассмеялся, не улыбаясь лицом:

- Ладно... Пошутил... Иди, коровы уже возвращаются... Встречай свою Маруську.

Но вчера вечером он твердо заявил:

- Знаешь что, старуха, подыщи постояльцев... Голова стала что-то болеть от тишины. Боюсь, с ума сойду...

- Может, тебе транзистор туда купить?

- Не надо транзистор... Подыщи постояльцев... Хорошо бы с детьми...

На этот paз он не шутил. Эти слова испугали ее, но она не стала спорить, как никогда не спорила с ним, только обронила:

- Ты же знаешь, я не могу взять абы кого... Надо ждать, когда Наум определит...