Одна, первая, - было то, что объединялось в понятии обычной, нормальной жизни, то есть той жизни, какою он жил сам и в которой были свои определенные представления, что хорошо, что плохо, чему следует подражать и от чего отказываться, и была святость цели, принимавшаяся не столько разумом, сколько душой и хранившаяся ею; вторая же - было то, что составляло лишь внешний блеск хрустальных люстр, ковров, мебели, картин, сервизов, статуэток и блюд, и было тем, что в сознании простых людей обычно связывается с представлениями о барстве; это была та праздная жизнь праздных людей, которая, как лодка, привязанная к пароходу, всегда сопутствует трудовой народной жизни, и Сергей Иванович, признавая возможность и неизменность ее, считал, что нельзя было Дорогомилшгу совершить отступничество в пользу ее. Ему казалось, что Дорогомплин перешагнул через ту святость цели (вынесенную всеми из прошедшей войны), перешагивать через которую было не то чтобы преступно, но было предательством каких-то общих и главных интересов жизни. "Да, он совершил это, - подумал Сергей Иванович с той неожиданной для себя ясностью, как все теперь вдруг увиделось ему, и посмотрел на Кирилла. - И он туда же. Что происходит, что делается с людьми?"

- Для чего тебе все это? - затем спросил он у Старцева.

- Как для чего? Чтобы жить и себя уважать, - просто и определенно ответил тот. - Ты посмотри, посмотри. - Он вскинул руки и снова как бы распахнул ими перед собою пространство кабинета. - В этом вкус жизни. Да и стоит гроши. Стоит, в сущности, работа, ну и хлопоты, но зато какая прелесть! - И стал рассказывать Сергею Ивановичу (как говорпл всем, кому показывал кабинет), каким образом покупались и привозились все эти дверцы от старых шкафов.