"Определить, когда она начала звучать во мне, - пишет Ахматова, невозможно. То ли это случилось, когда я стояла с моим спутником на Невском (после генеральной репетиции "Маскарада" 25 февраля 1917 г.), а конница лавой неслась по мостовой, то ли... когда я стояла уже без моего спутника на Литейном мосту в когда его неожиданно развели среди бела дня (случай беспрецедентный), чтобы пропустить к Смольному миноносцы для поддержки большевиков (25 октября 1917 г.). Как/знать?!" {4}.
Как знать, что и когда именно "начало звучать" или "пламенеть неведомым ядом" в ахматовской незримой и необозримой мастерской в 2б-м, 30-м, 32-м, 48-м, 51-м, 53-м и 54-м годах, - в годы, обозначенные в таблице Н.А.Струве жирными нулями? (А над "Поэмой без героя", между прочим, в нулевые 40-е и 50-е годы разве Ахматова не продолжала работать?)
Попробуем сослаться на собственные признания Ахматовой. Им свойственна сбивчивость. (Это неудивительно: попытайтесь сами вспомнить, что и когда впервые зазвучало в глубине, в подсознании.)
"Мне было очень плохо, ведь я тринадцать лет не писала стихов, вы подумайте: тринадцать лет!" - говорит мне Ахматова в августе 1940 года, рассказывая о своей трудной жизни с Н.Н.Пуниным.
"Шесть лет я не могла писать. Меня так тяготила вся обстановка больше, чем горе", - говорит она мне в марте 40-го о том же тяжком периоде своей жизни {5}.
Сколько же лет она не писала? Тринадцать или шесть?
Вот признание Ахматовой о периодах рабочих и нерабочих:
...просто мне петь не хочется