Дворник спросил несколько подозрительно:
- А вам кого?
С простодушной небрежностью, растягивая слова, Мошкин отвечал:
- А я и сам не знаю. Я по объявлению. Получил письмо, а кто пишет, не написано. Только адрес написали. Кто же там живет, в номере пятьдесят семь?
- Госпожа Энгельгардова, - сказал дворник.
- Энгельгардт? - переспросил Мошкин. Дворник повторил:
- Энгельгардова. Мошкин усмехнулся:
- Русификация?
- Елена Петровна, - отвечал дворник.
- Чертова перечница? - почему-то спросил Мошкин. Дворник ухмыльнулся:
- Нет-с, молодая барышня. По парадному пожалуйте, из ворот направо.
Да там над дверями табличка, только первые номера, - сказал Мошкин.
Дворник говорил:
- Нет, там и пятьдесят семь. В самом низу. Мошкин спрашивал:
- А чем она занимается? Есть у них какое-нибудь заведение? Школа? Или редакция?
Нет; оказалось, у госпожи Энгельгардовой не было ни школы, ни редакции.
- Живут своим капиталом, - пояснил дворник.
В квартире госпожи Энгельгардовой горничная очень деревенского вида провела его в гостиную направо от темной передней и просила подождать.
Ждал. Скучал и томился. Рассматривал вещи. Было нагорожено много мебели, - кресла, столы, стулья, ширмы, экраны, этажерки, столбики, на них бюсты, лампы, безделушки, на стенах зеркала, картины, литографии, часы, на окнах занавески, цветы. От всего этого было тесно, душно, темно. Мошкин шагал в тесноте по коврам. Со злобой смотрел на картины, на статуи.
"Тарарахнуть бы все это к черту! Ко всем чертям!" - думал Мошкин.
Но, когда хозяйка вдруг вошла, он спрятал свой голодный блеск, опустил глаза.
Она была молодая, румяная, высокая и, кажется, красивая. Шагала быстро и решительно, как хозяйка в деревне, и при этом неловко помахивала сильными, красивыми, белыми, голыми выше локтя, руками.
Подошла. Подала руку, - полувысоко, - хочешь, пожми, хочешь, поцелуй. Поцеловал. Нарочно, - со злости и для шутки. Быстро, громко чмокнул и зубом царапнул, - аж дрогнула. Но ничего не сказала. Пошагала к дивану. Залезла за стол, засела на диван, а ему показала на кресло. Сел. Спросила: