- Вот послушай: полезла мама в погреб, сидит там и плачет. Насолила капусты, а есть некому. Сестра - на окопах. Братья на фронте. Смешно, да?..
Закосили холодные, с белыми мухами дожди; пол, стать погоде было и настроение - война подкатилась к Подмосковью, и тем необъяснимей, почему позвонивший по телефону Саша Гаврилов говорил больно уж весело, бодро:
- Привет, привет, как ты там?.. Подойти можешь?
Ну, давай тогда - спустись с Олимпа.
До горкома комсомола - улицу перейти, через пять минут я уже был там.
Алексей Власов, второй секретарь, сидел за столом, как-то растерянно теребя пятерней густые курчавые волосы; Гаврилов, оживленно жестикулируя, шел к окну, и, когда оглянулся, я ахнул: он был все в той же защитной гимнастерке, но через плечо, наискосок, коричнево блестел ремень портупеи, на петлицах малиновой эмалью сияло по "шпале".
- Добился?!
- И так задержался! Еду, дружище, еду, - довольно подтвердил Гаврилов. На какой-то короткий миг он вдруг показался мне старше, чем обычно, и словно бы уже отдаленным от нас. - Так что давайте прощаться: пора мне.
Мы молча присели - на дорогу, встали, неловко затоптавшись. И в этом взрослее нас, Саша обнял огорченного, молчаливого Алексея, потом в его бритый, ложбинкой разделенный подбородок ткнулся я, косточки у меня хрустнули.
- Ну - будьте здоровы! - Приподнято-возбужденный голос Саши чуть дрогнул, и он сказал так, будто знал, что никогда не вернется к нам: - Не забывайте пас тут, ребята...
...Парочка на углу все-таки не задохнулась, не рухнула замертво, благополучно, обнявшись, удалилась.. Освещенных окон в доме напротив стало еще меньше: на голубовато-мраморной, под луной, стене золотилось пятьшесть беспорядочно раскиданных квадратов. Сама луна откатилась вправо, собираясь вот-вот прилечь на крышу; утих, угомонился говорун-ручеек, затянутый на ночь тонкой серебряной фольгой. И вместе с этими постепенными изменениями происходило и мое постепенное возвращение издалека, - все четко, с жестковатой прямотой и последовательностью вставало по своим привычным, нынешним местам.