Проводив девушку, я шел по тихим безлюдным улицам - мимо бессонной электростанции, где остро пахло горячим спекшимся шлаком, мимо заколоченного на зиму летнего парка, мимо самого популярного в городе гастронома No 11, весело чертыхался, продавливая в темноте непрочный ледок пристывших луж. Осторожно отомкнул здоровенным ключом дверь родительского дома, бесшумно улегся - счастливый, голодный, с мокрыми ногами, и тут же в окно трижды, с короткими паузами, постучали. Минуту спустя, одетый, в сапогах, тягуче позевывая, я стоял на крыльце, - нетерпеливо прохаживаясь, коренастый Валька Кочнев объявил:

- Цепочка! Сбор - в три часа.

Закончили мы с ним один и тот же десятый класс, одновременно начали работать, виделись нынче же вечером, - шумный, громогласный, он, скаля белые зубы, рассказывал о встрече волейбольных команд, - сейчас его оповещение прозвучало сурово, как пароль, как военная тайна.

Пробежав пять кварталов - через городской рынок, жутковато темнеющий провалами пустых торговых рядов и ларьков, я тем же условным, с паузами стуком вызвал товарища по цепочке. Он метнулся еще дальше, на окраину, я повернул к центру, круша надежной кирзой ломкое мартовское серебро и для пущей храбрости насвистывая...

Одно из окон в горкоме комсомола было открыто настежь, в него выплывал табачный дым; по рукам ходила пачка "Эпохи" с ее рифмованной славой "Эпоха" курится неплохо", - дружно дымили, сгоняя сонную одурь, даже некурящие.

Продолговатый секретарский кабинет был заполнен до отказа, сидели кто где и как попало - на стульях, на подоконниках, по краям стола и просто на корточках, спиной прислонившись к стене; прибывали последние, замыкающие "цепочку", разгоряченные быстрой ходьбой, краснощекие, - цвет городской комсомольской организации, ее актив, ее боевой отряд. Секретарь горкома Саша Гаврилов, постарше всех нас - скуластый, с широким лбом, увеличенным двумя выпуклыми залысинками, в защитной гимнастерке, туго перехваченной ремнем, - оглядел собравшихся, словно пересчитав, удовлетворенно сказал: