- Городски-и-и цви-ты! Город-скии-и цвиты! - неожиданно тонкими голосами запели хозяйки.

Я пытался вспомнить, где совсем недавно слышал эту песню. И вспомнил: ее пела мать Коли-Толи, бедная женщина, на какое-то время спасшая нас от лишений на канале Грибоедова. Как недавно, а кажется - как давно. Навернулись слезы. Здесь, где не было ни города, ни цветов, песня эта звучала особенно жалостливо. Никита наматывал слезы на кулак. На самом деле он только и мечтал о сближении с народом, поэтому и держался порой так испуганно-горделиво, и вот наконец сближение с народом произошло - и, что удачно, с женской его частью.

- Ладно... Пошли! - утирая слезы огромным кулаком, аж сама бригадирша сгребла Никиту.

С песней "Городски-и цви-ты, городски-и цви-ты!" они удалились. Причем Никита пел тенором, а она - басом. Один глаз ее был завязан... Циклопша! Мы переглянулись: кто следующий? К счастью, нам быстро удалось напиться до полной недееспособности и заснуть прямо под грохот музыки... Проснулись мы, пожалуй, от тишины. Среди нас не хватало лишь одного. Я вывел орлов проветриться. Было хмуро и зябко.

- Надо спасать нашего Одиссея. И валить, - сказал я. - Кто пойдет?

- Я-а! - Коля-Толя сказал, зевая и потягиваясь, явно собираясь там заснуть и сделать нас пленниками навеки.

- Я пойду, - произнес я.

- Молодец, - отвесил мне Коля-Толя комплимент. - А то я уже сбросил тебя со счетов!

- Как бы я тебя откуда не сбросил!

- О... гляди!

Никиту мы неожиданно обнаружили тут - он стоял над самым обрывом, в шортах и ватнике, и крупно дрожал. Увидев нас, он обрадовался и как-то испугался.

- Она стихи мне читала... свои! - произнес он почему-то шепотом. Пришлось мне натянуть на себя маску циника, резко заявив, что от стихов одни неприятности. Никита вздохнул.

- Уходим? - полувопросительно приказал я.

- Она говорит... - Будто он уже в ее бригаде - "она говорит"! - что скоро еще змеевщицы должны подойти.