Вверху было глубокое, темное небо, внизу таинственно мерцающая глубина... И до сих пор еще, порой, я вижу во сне эту темную реку, и смутные отражения редких звезд, и эти горы, похожие в темноте на тучи, и нашу лодочку, покачиваемую невидимой волной великой сибирской реки... И на меня веет от этих воспоминаний глубокою, неизобразимою словами печалью. Откуда она - я сказать не могу... Отголосок ли невозвратного прошлого, смутное мерцание пройденного уже пути жизни? Или это определенная человеческая грусть этих станочников, обреченных караулить на диких берегах полосатые казенные столбы и холодные камни?..

- Огонь! - радостно сказал один из моих товарищей.

Действительно, за поворотом навстречу нам засверкал на берегу живой огонек костра под темными скалами. Подъехав ближе, мы услышали хриплый голос, выводивший какую-то песню, у костра виднелись три человеческие фигуры, в которых мы скоро узнали Островского и недавно встреченных нами бродяг.

Вероятно, заслышав плеск весел, Островский поднялся, отошел от костра и остановился, вглядываясь в темноту.

Потом он сошел на берег.

- Ага! Это вы? - сказал он. - Ого-го! и Микеша с вами...

- А вы, Островский, нашли себе товарищей, - сказал я.

- Ребята теплые! - ответил он с насмешкой в голосе.

- Не совсем только подходящая компания для девочки...

- Ни-и-чего! - ответил он уверенно. - Го-го! Островского никто не обидит, а за Анюту... горло перерву!..

- Островской! Куда ушел? С кем ты там разговариваешь? - крикнул один из бродяг от костра.

- Молчи! Не твое дело! - грубо ответил ему Островский и, опять обращаясь к нам, прибавил: - Думаете, пропаду?.. Нет, не пропаду... Был дурак, чуть не пропал... Ха! Думал святую землю работать, других научить, как за нею ходить надо... Спасибо, самого научили!

- Островской, дьявол! - послышалось опять с берега, и один из сидевших у костра бродяг зашевелился...