А капризничал он немало: то ему взбредет в голову посетить соседний остров Сааремаа, то приспичит послать дурацкую телеграмму Президенту республики, то подавай ему консервированного угря. Наконец, он раскапризничался до такой степени, что вознамерился склонить к сожительству хозяйскую дочку Мару. Он отослал с глаз долой Энна Брууса под предлогом переписи русских беженцев, годных к военной службе, из которых впоследствии можно было бы сформировать личную гвардию Государственного Дитя, и без помех принялся подбивать женщину на измену. Он ловил ее где-нибудь в укромном уголке, прижимал к стенке и говорил:

- Мара, будь моею. Озолочу.

Видимо, комендантская дочка не сильно была привязана к своему боцману, поскольку она довольно скоро дала добро.

- Хорошо, - как-то сказала Мара, - но только поклянитесь на Библии, что вы станете государем всея Руси.

Какие-либо резко политические предприятия покуда в планы Василия Злоткина не входили, ему нравилось сибаритствовать и капризничать на острове Даго в качестве чудом спасшегося отрока Аркадия, и поэтому его порядком раздосадовало условие Мары Дубельт, но делать было нечего, и он поклялся, уж очень ему не терпелось залучить Мару в свою постель.

Между тем Энн Бруус воротился в Кярдлу с парой сотен прошений о зачислении на службу в войско Государственного Дитя. Воленс-ноленс, Василию Злоткину пришлось приступить к формированию личной гвардии, и дом старого коменданта скоро превратился в проходной двор: прибывали целыми компаниями безработные русаки из Таллина и Нарвской губернии, пересекали границу дальние потомки латышских стрелков, являлись какие-то подозрительные личности из эстонцев, так что даже пришлось разбить для них лагерь на окраине городка.