Между семью и восемью часами вечера он уже летел над проливом Каттегат в сторону Амстердама. Салон самолета был заполнен наполовину, свет попритушен, справа немцы резались в карты, слева читала газету дама в очках с уздечкой и потому похожая на лошадку, где-то поблизости едва слышно звучала фортепьянная музыка, - играли Es-dur'ную сонату Бетховена, но Вася таких материй не различал, - а за бортом стояла непроглядная темень, точно иллюминаторы замазали черной краской...

В ночь с 17 на 18 ноября все три легиона Лжеаркадия, он же Василий Злоткин, были сосредоточены подле русско-эстонской границы, неподалеку от мызы Выйу. Едва рассвело, Самозванец забрался на башню танка: денек обещал выдаться сереньким, зябким, кисло-будничным, - словом, не подозревающим о том, что он навсегда запечатлится в календарях; по эту сторону границы там и сям бегемотно темнела боевая техника, стояли примолкшими прямоугольниками роты, несильный ветер беспокоил зазимок, взметая снежную пудру на высоту солдатского сапога, и трогал тяжелые знамена, шитые канителью; по русскую сторону границы все было дрема и тишина. Василий Злоткин достал носовой платок и всплеснул им в воздухе, как крылом. Зарычали моторы танков, обдав кустарник черным вонючим дымом, и роты вздрогнули и двинулись вперед, тяжеловесно уминая под собой снег: ать-два, два-ать, ать-два, два-ать, - и впереди каждого прямоугольника тонко заныла флейта.

Между тем в Москве, за кремлевскими стенами, в алтаре Успенского собора держали совет первые лица Российского государства, именно: сам Александр Петрович, дьяк Перламутров, главнокомандующий вооруженными силами Василий Иванович Пуговка-Шумский и патриарх Филофей; судили-рядили, как бы развести свалившуюся беду. С неделю примерно как до Первопрестольной дошло известие, что в Чухонской земле объявился неведомый баламут, который выдает себя за Государственное Дитя, якобы чудом спасшееся от рук наемных убийц, который поносит московские власти, собирает войско из отребья и головорезов, грозит интервенцией и вообще покушается на престол.