Саша научил меня, что, идя по водоему, нужно ударять впереди себя пешней, пробуя крепость льда. И вот я, ударив черное гладкое стекло, впервые вступил на лед в качестве рыбака. По черному стеклу проступило белое матовое пятно, а от него брызнули в разные стороны белые прямые трещинки.
-- Смело иди, видишь, пешня лед не пробивает, -- одобрил меня Саша. -Сантиметров семь уж намерзло, хорошо.
По гладкому, еще не заснеженному льду поземка летела ускоренно и прямо, не юлила, как на земле, огибая всевозможные там неровности.
Все было серо вокруг -- и лед, и снег по берегам водоема, и небо, зимнее, низкое небо, и сумерки зимнего утра -- все было серо и однотонно и, верно, навеяло бы печаль и грусть, если бы не важность, не волнение момента.
-- Перейдем на ту сторону водоема, -- предложил Саша. -- Здесь что за ловля.
-- Разве не одно и то же?
-- Как-то не то, чтобы приехать и сразу около машины бить лунки. Кажется, на том берегу лучше.
На середине встретились рыбаки, торопливо пересекавшие водоем нам навстречу.
-- Куда вы? -- полюбопытствовал я у них.
-- Туда, на тот берег. -- И они показали место, где одиноко и сиротливо промерзал насквозь наш "Москвиче к".
На водоеме, если даже и нет поземки, не надо определять, откуда дует ветер. Тут есть под руками самый надежный флюгер, потому как если и сидят хотя бы три рыбака, все они сидят точно к ветру спиной. Если их не три, а триста или пятьсот (бывает черным-черно на водоеме), значит, все триста или пятьсот спин обращены к ветру. Причем точность тут не приблизительная, а абсолютная. Стоит только сесть на один градус наискосок, и то уж начинает задувать со стороны, невольно, не заметишь как, поправишься на этот самый градус. Если ветер повернет на четверть горизонта, пятьсот спин рыбаков повернутся на столько же. Разве что в конце марта, когда жарко на льду и можно загорать, перестает действовать этот флюгер. Тут уж сидят кто во что горазд, кто как лучше любит, чаще всего лицом к солнцу: жаден человек до солнечного лучика, особенно до мартовского. Ведь в мартовском солнце, так же как и в мартовском огурце, есть своя, особенная, ни с чем не сравнимая прелесть.