Ночами плохо, потому что ночами остаешься один на один с собой. И с Гризмадурой. Никуда от этого не деться, такова се ля ви. И вот тогда, одуревший с бессонницы и душевных мук, срываешься с места и выплескиваешь себя на улицу на поиски приключений6 о которых тщетно грезишь, как о чем-то розовом, хрупком и романтичном, и которые почему-то всегда заканчиваются помойкой. Впрочем, это закономерно. Вся наша жизнь - помойка. Вся наша страна - помойка. Но самая большая помойка у нас внутри.

Гризмадура...

3

То ли Учитель оказался настоящим пророком, то ли ученики буквально выполнили волю его, только очнулись мы с девицей одновременно именно там - на свалке. Я почему-то был без рубашки, но в галстуке. Девица - все в той же маечке, хотя теперь она потеряла всякую расцветку и надписи не стало видно. Как и надписей на самой девице, залепленной подсохшей грязью.

Я встал и постарался отряхнуть с себя свалочный мусор. Девица тоже встала, но тут же подпрыгнула в взвизгнула.

- Колко, - пожаловалась она, поджимая босую уколотую ногу.

Я подхватил ее на руки и вынес в свет фонаря. Из рассеченной ступни стекала неестественно алая кровь. Девица была теплая и мягко прижималась к моей груди. Я почувствовал, что не вправе оставлять ее, почти нагую и раненую, на произвол ночи.

- Идем ко мне? - шепнул я.

- Ага, - промурлыкала она.

Ночь была жаркой. До дому оказалась пара шагов, но я не раз облился потом, прежде чем сгрузил девицу, ставшую тяжелее чугунной чушки, перед своей дверью на втором этаже.

- Приехали, - пропыхтел я.

- Вот здорово! - восторгнулась девица.

Ключ, слава Богу, не затерялся в подземных передрягах. Дверь оказалась на высоте и даже не скрипнула. Женя тоже оказалась на высоте. Когда я внес девицу через порог, она выглянула, растрепанная, из гостиной.