Когда завтра она бросит на гулкую крышку несколько последних комьев земли, когда могильщики с каменными лицами начнут заваливать яму, ворочая острыми лопатами, и красная материя обивки скроется под коричневато-желтыми россыпями глиняных комочков, и женщина, которую она видела при жизни отца два - или три? - раза разрыдается в голос, а кто-то из задних рядов всхлипнет ей в ответ, и другие достанут носовые платки, засморканные, сырые, мокрее, чем прохладная земля, в которой по глупой уверенности окружающих осталось что-то близкое, когда мужчины обступят ее и возьмут под руки, и надо будет уйти, взглянув в последний раз на еще не поросший травой холмик, странно напоминающий безволосое темечко новорожденного, и все повернутся спиной к сваленным вокруг венкам, - тогда... что она унесет с собой?

Нет, она не верит, что перед нею лежит сейчас ее отец. Это не он. Это никогда не был он.

Возвышенные чувства и высокопарные высказывания ни к чему: этот седовласый старец - манекен для закапывания в землю, не больше, чем обрядовый, ритуальный предмет, которым завтра воспользуются родственники, друзья, знакомые, коллеги и еще дешевая толпа прощелыг, зарабатывающих на смерти, живущих ею, покупающих хлеб на ее деньги.

Все равно. Она закопает это по всем правилам. Все будут довольны, все наденут траурное платье и лица, на которых черная вуаль скроет суету. Несколько человек заплачут, непритворно, искренне сожалея о том, кто ушел, но еще больше боясь: представляя себя на месте покойника, в тесной деревянной коробке, узкой, где нельзя развернуть плечи, где тело становится длиннее, чем при жизни, отрастают ногти и волосы, высыхают глаза, удушливый запах, тяжелый, смрадный аромат, не желающий выветриваться из легких, проедающий розовые ноздри живущих, парализующий их сознание, будто разлагается не труп, а их собственный мозг - лопнувший нарыв безделушек, бережно завернутый в кисею.