Могло бы быть наоборот: смех стал бы знаком траура. Тогда все смеялись бы, услышав весть о кончине. В мире слишком много условностей, и смерть одна из них. Она представила себе, что сейчас смеется, хохочет до слез, нарушая все каноны, смешав горе с радостью в глубокой миске и получив среднего цвета жижу, заливается смехом, промакивая капельки на глазах тревожными лентами траурных венков с золотыми буквами слов, недосказанных при жизни.

Она покачала головой. В этой комнате столько вещей отца... Гардероб, заполненный костюмами, пиджаками, брюками, чистыми, выглаженными, накрахмаленными рубашками с жесткими, как он любил, воротничками, галстуками, которые, если распахнуть дверцу, перехлестывались, переплетались, как подводная трава, разноцветными узорами, но уже через секунду застывали, точно поплавок в безветренное безрыбье.

На столе лежат его очки. Он работал до последнего дня, перечитывал старые книги, вспоминал и записывал что-то в свой дневник... Дневник, если ведешь его постоянно, неминуемо становится незаконченным романом, поэтому она никогда не будет вести дневник. Туда нечего записывать: то, что стоит внимания, запомнится, остальное не имеет цены. Она не хочет перечитывать прошлые дни, передумывать, вздыхать и использовать их завтра. Отцовский дневник... Он заперт в верхнем ящике стола. А ключ лежит в нижнем. Как это забавно: отец не хотел, чтобы кто-то читал его, но никогда не перепрятывал ключ. Или хотел?.. А она не читала?.. Странно, что теперь ему не нужны старые записи. Хотя...

Встав со скрипнувшего стула, женщина поправила свои светлые волосы и медленно, как в полусне, подошла к столу. Открыла нижний ящик. Ключ из светлого желтого металла лежал поверх нескольких писем, которые отец получил в последнюю неделю.