Maman сочла это за невежливость: она так обиделась, что побледнела.

Павлин это заметил, и это ему, очевидно, было неприятно: он насупил брови и с некоторою нервною нетерпеливостью в голосе проговорил:

- Сударыня! Здесь такой порядок.

- Прекрасно, что у тебя такой порядок, но ведь ты же, я полагаю, можешь рассудить... - Матушка, горячась, теряла слова и запнулась.

Павлин ответил ей на ее последнее замечание:

- Могу-с.

- Ты знаешь, что Анна Львовна мне не чужая, а своя?..

- Знаю-с.

- А знаешь, так что... так чего же тебе?..

- Деньги-с... я без того не могу позволить вносить ваших вещей.

- Как не можешь позволить? Но неужто же вещам стоять ночь на дворе, и нам на полу спать?

- И вам не спать на полу, а вы потрудитесь отсюда уйти, или я сейчас велю выставить окна, - отвечал Павлин и, опять сделав нетерпеливое движение бровями, добавил: - У нас такой порядок.

Между прислугою и извозчиками, доставившими наши вещи, начались говор и смятение. Павлин стоял с книгою в передней и не обращал ни на что это никакого внимания.

- Но это смешно, - воскликнула maman, - я сейчас виделась с Анной Львовной, и она мне ни слова не сказала, что не верит мне до завтра... Засидевшись у нее, я опоздала взять в банке деньги. Но... но что за глупость! Я вовсе не хочу с тобой и рассуждать, - добавила рассерженная матушка и сказала, что она сейчас сама идет к Анне Львовне.

- Это будет напрасно-с, - сухо ответил Павлин.

- Ну, уж это не твое, батюшка, дело.

И она, взволнованная, накинула на себя платок и пошла к хозяйке, меж тем как Павлин, не покидая своего поста, сделал незаметный для нас знак своим ассистентам - и через минуту, к немалому нашему удивлению, из комнаты, назначавшейся для маменькиной спальни, потянул проницающий холод. Я, занимавшийся до сих пор рассматриванием пестрого убранства Павлина, оглянулся и увидел, что дворники несли в руках по одной внутренней раме, а в то же время с другой стороны появилась maman и, вся дрожа от холода и негодования, сказала по-французски: