кровью. Эх! Киев... Все люди гуляют, на лицах улыбка, все хорошо.

- Да?

- Конечно, можете не сомневаться.

- Теперь учти, если не выполнишь мое задание, ты свой Киев можешь и не увидеть. Останешься навсегда здесь, в Баку. В этом можешь не сомневаться. Понял? Сей слух надо выяснить до конца, понял ты? Теперь, ступай.

Камера-распределитель. В накуренном и пропахшем парашей помещении взад вперед, как лев в клетке, ходит, точнее очень тихо, как кот, передвигается Иосиф Джугашвили по кличке Коба. Он был маленького роста (165 см), на нем был френч серого цвета. Его практически не было слышно. Он не вмешивался ни в какие блатные разговоры, разборки, раскрутки. В карты тоже не играл. Улыбался очень редко, да и то с расчетом. К нему обратился его сокамерник и хлебник, Сулейман.

- Коба, это он, Тарасов. Я стукачей по запаху чую. Надо кончить его, иначе этот сучара заложит нас.

- На днях решим, не кипятись, Сулико.

- Как на счет наших товарищей на воле? Они ждут нашего сигнала.

- Не торопись, успокойся, скоро сюда переведут Мамедика. Вот с ним будет легче. Он

идейный, с ним этот вопрос будет легче решить.

- Какой такой Мамедик? Ему можно довериться?

- Да Мамедэмин. Ну, Расул-заде этот. Я его знаю давно.

- А, да, я о нем тоже кажется слышал. Он идейный, да?

- Ну, не в ладах с Россией.

- Понятно...

Москва. Бутырская тюрьма. По темному коридору со связкой больших ключей шел надзиратель. Стояла полночь, в камерах тихо посапывали узники. Надзиратель осторожно, но с небольшим шумом отпер дверь одной из одиночных камер, и вошел внутрь. Там внутри, на корточках сидел молодой темненький парень лет 30-ти, с огромным шрамом на щеке. Его звали Мешади Кязым. Он как бы ожидал визита надзирателя.

- Ты готов к завтрашнему дню, Мешади?

- Я всегда готов, Аким. Всю свою жизнь я готов на все ради своего Баку, ради того, чтобы увидеть его хотя бы одним глазом.