Третьего выстрела не вышло почему-то. Устал, наверное, Алексей от первых двух. Но птица и без того убиралась выше к солнцу, пока слепящий свет не растворил ее где-то в поднебесье.
И впору было поверить, что вообще ничего не стряслось. Кукушка одна размеренно ладила свое «ку-ку», как будто отрепетировала заранее, перед тем как выступать. Солнце слепило, попискивали успокоенные цыплята, и над всем этим миром неслось, как из чего-то электронного, ровно и четко: «Ку-ку…» и опять через равный промежуток: «Ку-ку…»
Алексей глянул на кнут. Нет, не померещилось: кнут был в руках. Он повесил его на место и вздохнул от всей души. Ведь и этого никому не расскажешь. Все равно не поверят: чтобы кнут — и вдруг выстрелил!
Тоже сон, только совсем короткий
Они поужинали, и Алексей спросил Петровича, нельзя ли по рации с папой поговорить.
— Лес, слышь, загудел как? Гроза будет, лучше поберечь — рация от разрядов может испортиться.
Верно, лес был какой-то необычный. Но он не гудел, как Алексей ни вслушивался.
— Гудит он внутренне как бы, — сказал Петрович, — готовится, чтобы выстоять.
Алексей еще послушал. Опять ничего не услышал.
— Ты давай ночуй, а я с хозяйством приберусь. Похоже, добрая гроза подбирается! Во!..
Петрович сказал «во!..» после сильной вспышки молнии. И через какое-то время Алексей услышал размеренный гул. Вернее сказать — говор. Будто где-то далеко приглушенно и настороженно говорило много людей.
Алексей вышел во двор. И пока взбирался на сеновал по лестничке, уже привычной, хорошо знакомой, — еще и еще раз вспыхнула молния. Совсем стало похоже на фотосъемку с блицем. Папа ведь так и объяснял, что «блиц» — по-немецки молния.