...На рассвете две роты форсировали реку. Мы надежно прикрыли их огневым валом, и они заняли деревню на том берегу. Справа форсировала Великую соседняя дивизия. Немцы быстро сматывали удочки и шпарили по берегу изо всех стволов, чтобы не возить за войском лишний груз. Грохот на берегу стоял ужасный, и вот тогда-то сказал подполковник Безбородов, что после войны мы непременно приедем сюда, чтобы послушать тишину. Мы ответили: "Да". И никто не знал в ту минуту, что подполковнику Безбородову осталось всего 60 километров жизни, а капитану Пушко лишь на 10 километров больше, что оба они погибнут под латвийским городом Алуксне, а разведчик Абраменко будет мучительно ранен в лицо, а меня ранит в грудь, и население нашего окопа разбредется кто куда...

И вот я лежу в старом военном окопе, и над Великой стоит удивительная тишина. Я припал щекой к траве и слушаю мудрую тишину земли.

Я лежал на земле, а мне вспоминался лед, январь сорок четвертого, замерзшее озеро Ильмень и мы идем по льду, чтобы первыми принять на себя удар и отвлечь внимание врага. Как давно было все это, и первый день войны и все, что стало потом. Не десять, не тридцать лет назад, а десять тысяч лет назад было это и было словно на другой планете, потому что даже представить нельзя, чтоб это снова началось на земле! Мы шли тогда, и темная ледяная пустыня простиралась вокруг, будто мы пришли на ту планету, когда там был ледниковый период и все покрыто льдом и снегом; кругом был долгий мрак, и ни одна звезда, ни одно солнце не давало ей своего тепла, а мы пошли и легли на лед, чтобы согреть его теплом своих тел. Но холода вокруг было больше, чем человеческого тепла, а берег ощетинился железом, во мраке рождались вспышки и гремел ледяной гром. Смерть стала более простой, чем жизнь, и все вокруг было приспособлено для смерти.