Беспаспортный, и ангелы являются! Ангелы! Паспорт-то где?"

И нам казалось, что и ангелы-то, заслышав этот вопрос: "а где паспорт?", разлетаются от Парамона кто куда, точно испугавшись и одумавшись. А это действительно отлетал от нас ангел пробужденного сознания! Да! мы, дети, уж больше могли любить только то, что нас бьет, давит, чем то, что дает нам право свободно дышать и жить. В одно мгновение, от одного появления квартального, от двух его жестоких вопросов, мы уж считали квартального "настоящим", а Парамона и все, что принесено им, - не "настоящим", во всяком случае неравносильным с значением квартального.

- Позвольте-ко взглянуть, где он у вас? - так же, как доктор о пациенте, спросил квартальный и сделал шаг вперед.

- Не сюда-с! - поспешил предупредить дядя и торопливо повел ночного гостя в другую сторону, к беседке Все, что дал нам Парамон своим присутствием, все доброе, светлое, чистое, невинное, простое, душевное, словом, все, что мы пережили вместе с ним благодаря ему, - все на мгновение воскресло в каждом из нас, и слезы душили всех. Парамон воскрес в нас вновь, во всей божественной, неземной красоте, и до чего было в нем хорошо все, решительно все, от ног, грязных и в болячках, до волос, висевших длинными нерасчесанными прядями, - я не могу, не в силах передать теперь! Мы чуяли, что потеряли все это, чуяли опять предстоящую нам тьму. Эта тьма так была ужасна, что у нас, у ребят, вдруг захватило дыхание сильнейшею судорогою слез. Мы побежали, не могли оставаться и сидеть, но подойти к самой беседке не могли - не то что боялись, а просто "не могли", как не можешь отрубить себе пальца...

Видим: у Парамона огонь; стучат к нему; стучит дядя. - "Кто-о-о?.." "Я, я! - кротко, но фальшиво, как подкрадывающийся вор, шепчет дядя. Отвори-ко!.." - "Господи Иисусе... о-о-о..." "Устал Парамон на молитве, думаем мы, - задремал было, бедный!" Долго не отворяет он. Мы знаем, что он не может скоро подняться, если только лег или стоит на коленях; знаем, что у него к ночи все болит, ноет спина, руки и ноги...