- Ну, что ты кричишь? - прошипел он, подойдя к матери. - Сумасшедшая.

- Сам сумасшедший, - быстро ответила ему Людмила. - Беги к отцу, помогай.

Называя племянника двойником, тетка Клава имела в виду только то, что он груб и стыдлив одновременно: это сочетание представлялось ей ненормальным. Вообще под стеснительностью "мама-кока" понимала одну из форм хитрости, этакую с вывертом, _с_подлецой_.

Предметом нынешнего стыда Андрея была невинная домашняя заготовка: "Сочли достойным - потому и едем". Всякий раз, когда мама Люда, уверенная в неотразимости этого довода, пускала его в ход, Андрей впадал в отчаяние: ему казалось, что все вокруг, и люди, и неодушевленные предметы, начинают перемигиваться и двусмысленно ухмыляться. Душа его была изъязвлена жгучим любопытством посторонних людей, не упускавших случая спросить: "Нет, а все-таки, как же это у вас получилось? Денег, небось, кучу ухлопали? Или первую зарплату кому-нибудь пообещали? А может, московская родня помогла?" Это спрашивали, глядя в лицо, а о чем шушукались за спиной - лучше было не думать. Город Щербатов не так уж велик, и об оформлении Тюриных за рубеж не судачили разве что глухонемые.

Как обстояло в действительности, мальчик не знал, родители в такие тонкости его не посвящали, а допытываться он не хотел - из инстинкта душевного самосохранения. С некоторых пор зазвучала в доме фамилия Розанов - именно так, с ударением на третьем слоге: "Розанов помнит, Розанов сделает, Розанов обещал". Андрею виделся статный круглолицый мужчина цветущего, хотя и несколько сомнительного здоровья, деликатно, но досадливо поправляющий: "С вашего позволения, не Розанов, а Розанов". Получалось, что во время одной из заготовительных поездок в Москву мама Люда встретилась с этим самым Розановым, пожаловалась ему на щербатовское житье, и, сочувственно выслушав ее, Розанов сам предложил выездной вариант. Мамина студенческая любовь - такова выходила, как пишут в детективах, легенда.