- Пойдешь домой - захвати вот это!

- Не возьму я...- вспыхнул Григорий.

- Как же не возьмешь?

- Так и не возьму...

- Что же ты, гад! - белея, крикнул Политов и глаза в Гришку вонзил.- А еще товарищ! С голоду будешь дохнуть и слова не скажешь. Бери, а то и дружба врозь...

- Не хочу я брать у тебя последнее...

- Последняя у попа попадья,- уже мягче сказал Политов, глядя, как Григорий сердито завязывает мешок.

Собрание окончилось перед рассветом.

Степью шел Гришка. Плечи оттягивал мешок с мукой, горели до крови растертые ноги, но бодро и весело шагал он навстречу полыхавшей заре.

IV

Зарею вышла из шалаша Дунятка помету сухого собрать на топку. Григорий рысью от база бежит. Догадалась, что случилось что-то недоброе.

- Аль поделалось что?

- Телушка Гришакина сдохла... Еще три скотинки вахворали.- Дух перевел, сказал: - Иди, Дунь, в хутор. Накажи Гришаке и остальным, чтоб пришли нонче.,. скотина, мол, захворала.

На-скорях покрылась Дунятка. Зашагала Дунятка через бугор от солнышка, ползущего из-за кургана.

Проводил ее Григорий и медленно пошел к базу.

Табун ушел в падинку, а около плетней лежали три телки. К полудню подохли все.

Мечется Григорий от табуна к базу: захворало еще две щтуки...

Одна возле пруда на сыром иле упала; голову повернула к Гришке, мычит протяжно; глаза выпуклые слезой стекленеют, а у Гришки по щекам, от загара бронзовым, свои соленые слезы ползут.

На закате солнца пришла с хозяевами Дунятка...

Старый дед Артемыч сказал, трогая костылем иедвижную телку:

- Шуршелка - болесть эта... Теперя начнет весь табун валять.

Шкуры ободрали, а туши закопали невдалеке от пруда. Земли сухой и черной насыпали свежий бугор.

А на другой день снова по дороге в хутор вышагивала Дунятка. Заболело сразу семь телят.