Теперь она плакала оттого, что случилась беда и брат таит ее, не открывает. - Чего ты ревешь? - укорил ее Тимофей.- Нет беды, так давай кличь ее. Тебе русским языком говорю: занудился я там. Думаешь, это легко - чужая сторона? Побуду лето. Он вышел во двор покурить. Все было здесь, как грезилось ему, как мечталось: осколок луны белым камушком лежал на обочине, но на земле и без него было светло, потому что цвели сады. Весна пришла поздно, а потом накатило тепло и распустилось все разом: вишни, яблони и высокие груши. Теперь было не разобрать, что там цветет в ночи. Да и к чему разбирать? Не все ли одно?.. Белый кипень вставал над землей, серебрясь в луне. Смыкались деревья, что росли перед домом, в палисаднике и в саду. Серые заборы - ненадежный заплот - словно пропали. И сливался весенний цвет от двора ко двору в один белый душистый разлив, бесконечный. Светила земля, а над ней, отвечая весеннему часу, сияли сады небесные, распуская цветок за цветком и роняя лишние. Там, наверху, было торжественней и краше, чем на земле. Небосвод горел не только белью простой, но играл, маня, волшебным разноцветьем. Там было краше. Краше, но холодней. И никто не бродил под душистыми ветвями, не обрывал весенних цветов. Тимофей вернулся в дом. Сестра разбирала постель. - Так и не скажешь ничего? - с обидой спросила она. - Ты почему к детям не идешь? - вопросом ответил он ей.- Они же кличут тебя. Сестра сказала задумчиво: - Я - баба, хозяйка. А ты - мужик. Хату продать поспешили. Принял бы вдову какую и жил... Потушили свет и легли. Сестра ворочалась, что-то спросила издали. Но Тимофей уже крепко спал. Последний раз таким глубоким и легким сном спал он год назад здесь же, под этой крышей. Он спал, и снились ему добрые видения из прошлой жизни: молодость, пастушество, малые дети, покойная жена. Жена болела недолго. А когда приехали сыновья ее хоронить, то к судьбу Тимофея решили одним разом.