Онъ лежалъ, курилъ и, молча, улыбался.

Иванъ долго мялся на стулѣ своемъ. Наконецъ спросилъ:

— Ты уже рѣшилъ, какъ устроить капиталъ свой?

— Наслѣдственный-то? — небрежно откликнулся Модестъ.

— Благопріобрѣтеннаго, сколько мнѣ извѣстно, ты не имѣешь.

— Уже устраиваю. Черезъ банкъ Эмиліи Вельсъ и K°.

Иванъ не то испуганно, не то восторженно вытаращилъ наивные глаза свои.

— Фю-ю-ю! На мѣсяцъ хватить!

— За то воспоминаній и мечты — потомъ на всю жизнь.

Модестъ зѣвнулъ, закрылъ глаза и продолжалъ, закинувъ руки за голову:

— На что мнѣ капиталъ, Иванъ? Диванъ и мечта вотъ все, что мнѣ нужно.

— Мечтою сытьъ не будешь.

— Буду. Отче Симеонтій не допуститъ, чтобы Модестъ Сарай-Бермятовъ, родной братъ его, босячилъ на Толкучкѣ. Noblesse oblige. И одѣнетъ, и обуетъ, и кровъ дастъ.

— Со скрежетомъ зубовнымъ.

— Это наплевать.

Умолкли. Модестъ дремалъ. Иванъ смотрѣлъ на него съ любовью и тоскливо, нѣжно, подъ тихую лампу, думалъ. Потомъ сказалъ:

— Какъ странно, что ты и Симеонъ — дѣти однихъ родителей.

— По крайней мѣрѣ, одной матери, — лѣниво отозвался Модестъ. — Производители достовѣрны только въ государственномъ коннозаводствѣ. Тамъ контроль.

Иванъ покраснѣлъ и, въ самомъ дѣлѣ недовольный, замѣтилъ почти басомъ, стараясь быть учительнымъ и суровымъ:

— Аглая права: ты становишься невозможенъ.

A Модестъ говорилъ лѣниво, точно бредилъ:

— Я — мечтательная устрица. При чемъ тутъ былъ почтенный родитель, утверждать не смѣю. Но, что касается мамаши, полагаю, что она родила меня исключительно для семейнаго равновѣсія, устыдясь, что раньше дала жизнь такому волку, какъ Симеонъ. Міръ, другъ мой Ваня, красенъ встрѣчею контрастовъ.