- Что в первый раз? - вдруг спросит дремлющий подле муж.

- Это тайна пепиньерки! - ответит она и прошепчет со вздохом чье-то имя.

- Что, что? какой Иван Алекс.......

Но экипаж уже умчал ее, ветер унес вздох, стук колес заглушил последние слова.

Пойдет ли она скромно, пешком, под ношей горя, - остановится против угрю<мого зда>ния, вспомнит Катю, Лизу, Надинь, бла<женных>, тайны, улыбнется сквозь слезы и при<молвит>: "Там я была счастливее!"

И плешивый, сгорбившийся бл<аженный>, обрыскав свет, воротится к невским берегам. Проснувшись в одно утро, он скажет: "Сегодня пятница! пойти было..." И пойдет, и притащится кое-как, взглянет на колоннаду и задумается с улыбкой. "Хорошо бывало там, - прошепчет он, - помню, о, помню! каково-то теперь? Только кто ж бы это мне так подгадил тогда!" Кряхтя и охая, взойдет он на ступени. Ба! да тут другой швейцар! "Не знаешь ли ты, брат, у себя ли инспектриса Марья Николаевна?" - "Да она не инспектриса, а начальница!" - "Ба! А тут ли еще такие-то пепиньерки?" - с трепетом спросит он. Задумается швейцар. "Не знаю-с, позвольте справиться... Да их уж двадцать лет как нет в заведении!" - ответит он потом. Поникнет печально головою экс-блаженный, подобно тому монаху, который, прослушав неприметно тысячу лет пение райской птички, воротился домой и не узнал своего монастыря. "Бог знает, - скажет блаженный, - как примет меня новая начальница: она, бывши и инспектрисой, частенько, бывало, выгоняла вон!" - махнет рукой и побредет прочь, прошептав: "Пепиньерки, пепиньерки! где-то они, мои голубушки!.."

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Жаль, что условия типа не позволяют мне начертать себе на память вещественного образа милого существа, называемого пепиньеркой. А сердце так и рвется, рука так и просится изобразить незабвенный лик. Не дерзнуть ли, презрев все условия и преграды? Нет! нет! это тайна блаженного; ее знают только пепиньерки, а прочим

Я не скажу, я не открою,