Она смеялась задорно и беззаботно, а мне было совсем не до смеха.

- Слушай, ты должна пойти к майору сейчас же!

- Ночью?.. Да ты что?!

- Я тебя провожу! Объяснишь ему и скажи, что тебе плохо, что ты больше не можешь!

- Но это ж неправда!

- Я прошу тебя!.. Как ты будешь?.. Ты должна уехать! Ты пойми... а вдруг... А если завтра в бой?

- В бой? - Она вмиг насторожилась, очевидно все поняв. - Нет, это правда?

- Да.

Некоторое время она лежала молча. По ее дыханию - такому знакомому - я почувствовал, что она взволнована.

- Что ж... от боев не бегают. Да и не убежишь... Все равно, пока меня комиссуют и будет приказ по дивизии, пройдет несколько дней... Я пойду к майору завтра же. Решено?

Я молчал, силясь что-либо придумать и не зная, что ей сказать.

- Думаешь, мне легко к нему идти? - вдруг прошептала она. - Да легче умереть!.. Сколько раз он мне говорил: "Смотри, будь умницей!"... А я... А еще комсомолка...

Всхлипнув, она отвернулась и, уткнув лицо в рукав шинели, вся сотрясаясь, беззвучно заплакала. Я с силой обнял се и молча целовал маленькие губы, лоб, соленые от слез глаза.

- Пусти, я пойду, - отстраняя меня, еле слышно вымолвила она. - Ты проводишь?..

...Мы спускались в темную, сырую балку, где помешался батальонный медпункт, и я поддерживал ее сзади за талию, чуть начавшую полнеть. Я поддерживал ее обеими руками, страховал каждый ее шаг. Чтобы она не оступилась, не оскользнулась, не упала. Словно я мог уберечь ее, оградить от войны, от боя на заре, где ей предстояло бегать, падать и перетаскивать на себе раненых...

***

С тех пор прошло пятнадцать лет, но я помню все так, будто это было вчера.

На рассвете сыграли "катюши", неистово били минометы и дивизионная артиллерия, взлетели зеленые ракеты...

А когда взошло солнце, я с остатками роты ворвался на высоту. Спустя полчаса в немецкой добротной траншее командир полка и еще кто-то, поздравляя, обнимали меня и жали мне руки. А я стоял, как столб, как пень, ничего не чувствуя, не видя и не слыша.