Я, действительно, перебежчик. Я перебегаю из одной жизни в другую. Утром я писал обнаженную Саскию, а вечером был одиноким Бетховином. Завтра я буду Робин Гудом. Я несу коробку с кинолентами и раскачиваюсь, подражая походке английского разбойника.

-- Вон тот с бородой Шуберт. Он сейчас пишет Аве Марию.

Как все неслучайно. Надо же, Аве Мария Шуберта. Музыка из буржуазного фильма.

-- Быстрее, быстрее! Смотри, дерутся матросы. Под мозолями на ладонях, натертыми ручкой железного ящика, линии судьбы раздваивались. Одна означала бесцветную, озябшую жизнь на сквозняке послевоенного города. А вторая показывала, хотя и трагическую, но яркую и значительную судьбу.

Вот я бегу по первому мокрому снегу зимнего переулка. Скорее -- туда, где растут пальмы, где белый лимузин скользит вдоль морского прибоя. Какое наслаждение заглядывать в этот мир. А может быть, все наоборот, я живу не здесь и оттуда заглядываю сюда, в тусклую жизнь, придуманную скучными режиссерами.

И вдруг черно-белая моя судьба, действительно, становится разноцветной. На сером, затоптанном снегу полыхают алые розы, будто их выбросили из мира, подсмотренного в окошко аппаратной. У нас таких не бывает. Скорее всего моряк привез их с Кавказа. Но та, для которой он их купил в Батуми, не встретила его. И матрос выбросил цветы на снег возле кинотеатра имени Горького. Это уже я придумываю сюжет трофейного фильма. Вы будете смеяться, но, наверное, так оно и было.

Я несу эти три действующих вулкана Вале.

-- Рудик! -- говорит она, прижимая розы к груди такой высокой, как у той, что сейчас плачет на экране. -- Неужели это мне?

Я краснею и начинаю оправдываться.

-- Да. Тебе. Вот, просил передать Билли Бонс.

-- Билли Бонс? -- разочарована она.

А меня уже понесло. Я сочиняю трофейный фильм.

-- Да, да, он. И ничего, что у него один глаз. Второй он потерял на фронте.

-- Какой фронт? Ему только двадцать лет.