Подошли. Началась суета.

- Где раненый?

- Давай сюда...

- Стой, занеси в избу, да осторожней, не бревно, чай.

- Давай под голову шинель... или нет, тащи от хозяйки полушубок.

Пришел лекпом и гаркнул басом:

- А ну, выметайтесь, лишние... Что-о?! Посмотреть?! Когда сам пулю получишь, тогда и посмотришь.

Раненый был без сознания.

- Как? - спросил я лекпома.

- Плох, - покачал головой тот. - Пробито легкое...

Я вышел на улицу. По дороге встретил комиссара полка.

- Зайдем, - сказал он мне, - сейчас с перебежчиками разговаривать буду.

Зашли. Все разом поднялись.

- Сидите, - сказал комиссар добродушно и удивленно. - Что я вам, генерал, что ли?

Разговор сначала не завязывался, перебежчики отвечали коротко и односложно, как будто бы боялись лишним необдуманным словом навлечь на себя гнев.

- Так зачем же вы, братцы, перебегали? - хитро сощурившись, спросил комиссар. - Служба, что ли, там хуже или хлеба меньше дают? Так и у нас ведь не больно разъешься.

По-видимому, последнее замечание задело кое-кого за живое, потому что несколько голосов ответили горячо, оправдываясь:

- Тут дело не в пайку.

- Нам с ними нет интереса.

- Они за свое, а мы за свое.

- У их офицеры лютые, хуже, чем при режиме.

Завязалась оживленная беседа. Перебежчики расспрашивали и рассказывали сами.

- У них Буденного дюже боятся, говорят, что будто беглый каторжник посадил на коней арестантов и носится.

- Так что же они от каторжника утекают?

- Они говорят, что это только для видимости, как бы заманивают его на Кубань, а там казаки им покажут...

- А кто это раненый у вас? - спросил я. - Где его?..

Отвечало сразу несколько голосов:

- Так это же отделенный наш!

- Самый главный во всем этом. Из-за него, можно сказать, перебегли мы.