- Я из дворянской семьи, - любил рассказывать он. - Раньше все было очень благородно. У меня была очень строгая и очень благородная мать. В девичестве ее звали Зинаида Зарай

ских, а Куликов - это фамилия отца. Тоже очень благородная фамилия.

И он показывал фотографию своей матери. Она была очень толстой, со злым и, несмотря на злобу, прекрасным лицом, и рядом стоял он в фуражке и шинели с блестящими пуговицами.

- Мне здесь двенадцать лет, а матери тридцать два. Посмотри сюда, Грю-ша, - звал он. - И ты, Леля, тоже подойди.

Иногда он путался в рассказах про свою прошлую жизнь и очень сердился, если я вдруг вспоминала, как он рассказывал раньше.

- Агриппина, - медленно начал дядя Кирша. - Натали, я могу вам спеть...

Они по-прежнему сидели с неподвижными лицами, и только бабочки глаз беспорядочно блуждали по комнате.

Дядя Кирша снял гитару со стены. И тут же черная бархатная бабочка пролетела над ее грифом, а каряя закружилась и присела к нему на плечо. Он слегка повел плечом, чтобы ее смахнуть.

- Дни бегут, печали умножая, - запел он тяжело и по-стариковски. - Мне так сложно прошлое забыть... - и вдруг он забыл слова. Его пальцы торопливо перебирали струны, но слов он все никак не мог вспомнить. Он с надеждой посмотрел на меня - не подскажу ли я, но я знала, как он сердится, когда я что-то ему напоминаю, поэтому я промолчала. - Как-нибудь однажды, дорогая, наконец вспомнил он, - вы меня свезете... - но здесь память снова отказала ему. - Вы меня свезете... - несколько раз подряд с переливами пропел дядя Кирша и вдруг неожиданно добавил: - Хо-ро-нить!

И испугался собственных слов.

Натка и тетя Груша напряженно молчали.