Уважали Бунчука за основательность. У других прогулы случались или какая-то другая волынка, а он, пусть всю ночь глаз не сомкнет, утром, пусть с похмелья, заступит на смену. Никого не подводил Хорош парень, коль никого не подводил. Разве не хорош?.. Вот выпивал, правда, частенько и не в меру. А как шел на танцы с дружками, так и вовсе набирался основательно, до предела выносливости. Известное дело, для храбрости, для куража - знай судостроителей!

Опять же, прощали за молодость, за трудолюбие, за улыбку. К случаю припоминались поговорки: "Не пьет только телеграфный столб, у него чашечки вверх дном", или "Не пьет только сыч...", или "...Иисус Христос". Поговорки все были на один манер, изменялось одно объяснение: сыч, тот сухой оттого-то, Христос оттого-то. А Витька Бунчук живой человек, ему от рюмки особой беды не станется.

Значит, вот так и жил. Утром на заводе, вечером в оркестре, потом на танцах. По воскресеньям или в праздник приезжал к отцу в гости. Хотя всего-то восемнадцать лет было к той поре Бунчуку, выглядел он солидно, справил себе красивый костюм и носил под него белую сорочку В Васильевке он ходил степенно, видимо важничая, как бы показывая себя со всех сторон: широкоплечий, смугловатый, с сильными руками. Здесь он чувствовал себя не мальчишкой, а по меньшей мере ровней взрослым мужикам. Он останавливался, курил вместе с ними, говорил, что на заводе ему платят до двух сотен, а работа хоть и нелегкая, но зато после смены сам себе хозяин.

И все же дома ему нравилось. В Николаеве он был - будто бы в гостях. Но признаться в этом было невозможно! Признаешься - пропадет для других твоя необычность, твоя городская праздность в деревне. Здесь видели, что Витька упорный хлопец и добивается своего. А по сути, он и в Николаеве был в гостях, и дома не дома.