- И ловок же, бестия! - сказал кто-то из мужиков.
- Горе плачет, горе песенки поет.
В это время к песеннику подошел энергическим, большим шагом тот из провожаемых парней, который был особенно высокого роста. Нагнувшись к гармонисту, он что-то скаааа ему.
"Какой молодчина, - подумал я. - Этого уже верно зачислят куда-нибудь в гвардию". Я не знал, чей он, из какого двора.
- Чей этот? - спросил я, указывая на молодцеватого парня, у невысокого старичка, подходившего ко мне.
Старичок, сняв шапку, поклонился мне, но он не расслышал мой вопрос.
- Чего говорите?
В первую минуту я не узнал его, но как только он заговорил, я тотчас же вспомнил работящего, хорошего мужика, который, как часто бывает, как бы на подбор, подпадал под одно несчастье после другого: то лошадей двух увели, то сгорел, то жена померла. Не узнал я его в первую минуту потому, что, давно не видав его, помнил Прокофия красно-рыжим и среднего роста человеком, теперь же он был не рыжий, а седой и совсем маленький.
- Ах, это ты, Прокофий, - сказал я. - Я спрашиваю: чей этот молодец, вот что подходил к Александру?
- Этот? - повторил Прокофий, указывая движением головы на высокого парня. Он качнул головой и прошамкал какое-то слово, я не разобрал что.
- Я говорю: чей малый? - переспросил я и оглянулся на Прокофия.
Лицо Прокофия сморщилось, скулы задрожали.
- Мой это, - проговорил он и, отвернувшись от меня и закрывая лицо рукою, захлюпал, как ребенок.
И только теперь, после этих двух слов Прокофия: "мой это", я не одним рассудком, но всем существом своим почувствовал весь ужас того, что происходило передо мною в это памятное мне туманное утро.