Есть участки, где воля князя - первого оленевода своего племени неоспорима. Не разрешит князь - не быть родовому собранию. Скажет князь и родовое собрание подтвердит, что ржавая берданка - достойная плата за долгие годы батратчины.

Так до 1931 года хитрейший тихоня, владелец десяти тысяч оленей Громов был Госторгом, ЦРК, розничной торговлей, попом и судьей своего племени.

Так играл на цинге, меняя свежее мясо на золото, знаменитый в тайге Александров - виртуоз-скупщик, выросший с великой мукой из бедноты в кулаки. Михал Петровича знали за четыреста километров от Нагаева, на Буенде. Испытавши на своей шкуре жестокую лапу князей, он был особенно эластичен, цепок и чуток.

Самый жестокий удар Трахалевым и Громовым принесла кооперация. Она не ожидала покупателей на побережье. Собачьи упряжки с товарами, огромные караваны легких нарт были отправлены в тайгу. Кооператоры бежали рядом с собаками. Они кричали упряжкам: "тах! тах!.." [оклик собакам - "направо!"] Они разрубали топорами мерзлый хлеб и на ночевках залезали в меховые мешки. Это были не "работники прилавка", не придатки к весам, а настоящие кооператоры Севера: пропагандисты, ветеринары, врачи, учителя и охотники.

Бой был дан за четыреста километров от моря, за Яблоновым хребтом, куда вслед за тунгусами дошли разъездные торги кооперации. И там на местах кооперация расплачивалась неслыханно, небывало: за белку - кирпич чая, за черно-бурую лисицу или соболя - в двадцать - тридцать раз больше, чем князь.

В эти дни кооператорам и партработникам района случилось беседовать с князем Хабаровым. В юрасе их встретил моложавый, чисто выбритый тунгус, одетый в отличный заграничный костюм. Он заговорил на чистом английском языке (след шхун, забиравших пушнину), удивляясь расточительной политике кооперации: