Томясь от этой ими же сооруженной преграды, они стали раздражительными, обидчивыми, и, возможно, так ничего бы у них и не вышло, если бы не комендантша заводского общежития для семейных, пожилая, крикливая, с подбритыми бровями.
Однажды комендантша оказалась рядом с ними в кино. Обернувшись к Петру, она сказала:
- Ты, Рябинкин, стахановец! Так поимей в виду, комната у меня в общежитии освобождается. - Небрежно кивнув на Нюру, заметила: - И если, допустим, хоть с этой на неделе распишешься, можешь получить от меня ключ и комплект постельного белья, как полагается.
Рябинкин похолодел и ничего не ответил, а тут он еще почувствовал, Нюра отодвинула плечо.
Спустя два дня Нюра нагнала его в проходной и осведомилась, нервно усмехаясь:
- Ну как, выручить тебя или нет?
- Ты о чем?
- Да насчет жилплощади. - Прижав ладонь к карману жакетки, заявила: Вот! Даже паспорт прихватила. Мне его штампом загсовским заклеймить для приятеля не жалко.
- Ладно, - сказал Рябинкин, сжимая задрожавшие губы. - Спасибо, добавил с трудом. - Без формалистики обойтись нельзя. Придется, раз такой случай подвернулся...
И они пошли рядом, не глядя друг на друга. И лица их были насуплены, и только глаза лучились, и каждый из них чувствовал это свечение своих глаз, и оба испытывали одинаковую тревогу, что это сияют только глаза одного из них.
Как-то в цехе питания фрезеровщик Трушин подошел к столику, за которым сидели супруги Рябинкины.
С левой руки у них по порции первого блюда, с правой - по две порции второго блюда, посередине - по два стакана компота и еще по бутылке ситро.
- Заправляетесь, - сказал одобрительно Трушин. - Пируете. - И почти было улыбнулся жесткой щекой, но меткий взгляд его приметил на шее у Нюры ожерелье, блестевшее металлом, как ошейник.