Петушков надел сюртук.

"Не верит мне, бестия",- подумал он про себя.

Он вышел из дому, но ни к кому. не зашел. Походил по улицам. Обратил внимание на заходящее солнце. Наконец часу в девятом воротился домой. Он улыбался; он беспрестанно пожимал плечами, как бы- дивясь своей глупости. "Ведь вот,-думал он,-что значит твердая воля..."

На другой день Петушков встал довольно поздно. Ночь он провел не совсем хорошо, до самого вечера не выходил никуда и скучал страшно. Перечел Петушков все свои книжонки, вслух похвалил одну повесть в "Библиотеке для чтения". Ложась спать, велел Онисиму подать себе трубку. Онисим вручил ему предрянной чубучок. Петушков начал курить; чубучок захрипел, как запаленная лошадь.

- Что за гадость!-воскликнул Иван Афанасьич,-где же моя черешневая трубка?

- А в булочной,- спокойно возразил Онисим. Петушков судорожно моргнул глазами.

- Что ж, прикажете сходить?

-- Нет, не нужно-; ты не ходи... не нужно; не ходи, слышишь?

- Слушаю-с.

Ночь прошла кое-как. Утром Онисим, по обыкновению, подал Петушкову на тарелке с синими цветочками белую свежую булку. Иван Афанасьич посмотрел в окно и спросил Онисима:

- Ты ходил в булочную?

- Кому ж ходить, коли не мне?

- А!

Петушков углубился в размышление.

- Скажи, пожалуйста, ты там видел кого-нибудь?

- Известно, видел.

- Кого же ты там видел, например?

- Да известно кого: Василису.

Иван Афанасьич умолк. Онисим убрал со стола и уже вышел было из комнаты...

- Онисим,- слабо воскликнул Петушков.

- Чего изволите?

- А... обо мне она не спрашивала?

- Известно, не спрашивала.

Петушков стиснул зубы. "Вот,-подумал он,-вот она, любовь-то...-Он опустил голову.-А ведь смешон же я был,- подумал он опять,- вздумал ей стихотворенья читать! Эка! Да ведь она дура! Да ведь ей, дуре, только бы на печи лежать да блины есть! Да ведь она деревяшка, совершенная деревяшка, необразованная мещанка!"