- Так-с.

- Вы женщина рассудительная, вы сами поймете, что... что мне уже больше нельзя к вам ходить.

- Так-с,-протяжно повторила Прасковья Ивановна.

- Поверьте, я очень сожалею; признаюсь, мне даже больно, истинно больно...

- Вам лучше знать-с,- спокойно возразила Прасковья Ивановна.- В вашей воле-с. А вот, позвольте, я счетец вам подам-с.

Петушков никак не ожидал такого скорого согласия. Он вообще и не желал "согласия"; он хотел было только напугать Прасковью Ивановну и в особенности Василису. Ему становилось жутко.

-Я знаю,- заговорил он,-Василисе это нисколько не будет неприятно; напротив, я думаю, она будет рада.

Прасковья Ивановна достала счеты и начала стучать костяшками.

-С другой стороны,-продолжал все более и более взволнованный Петушков,-если б, например, Василиса объяснила мне свое поведение... может быть... я... хотя, конечно... я не знаю, может быть, я бы увидал, что тут, собственно, нет никакой вины.

- За вами, батюшка, тридцать семь рублей сорок копеек ассигнациею,-заговорила Прасковья Ивановна.-Вот, не угодно ли поверить?

Иван Афанасьич не отвечал ни слова.

- Восемнадцать обедов, по семи гривен за каждый: двенадцать рублей шесть гривен.

- Итак, мы расстаемся с вами, Прасковья Ивановна?

- Что ж, батюшка, делать? Такие ли бывают случаи? Двенадцать самоваров, по гривенничку...

- Но скажите хоть вы мне, Прасковья Ивановна, куда это ходила Василиса, и зачем это она...

- А я, батюшка, ее не расспрашивала... Рубль двадцать копеек серебряною монетой. Иван Афанасьич задумался.

- Квасу и кислых щей,-продолжала Прасковья Ивановна, отделяя костяшки на счетах не указательным, а третьим пальцем,- на полтину серебром. К чаю сахару и булок на полтину серебром. Четыре картуза табаку куплено по вашему приказанию: восемь гривен серебром. Портному Куприяну Аполлонову...

Иван Афанасьич вдруг поднял голову, протянул руку и смешал кости.