При свете дня сын держался увереннее.

- Привидений не бывает, - возразил он и ковырнул омлет, специально для него приготовленный.

- Неужели? - с набитым ртом удивился папа. - Чего же ты боишься?

- Невидимого.

- О да, - папа закивал, будто китайский болванчик. - Это блестящий выход из положения. Оппоненты повержены, крыть нечем, совесть чиста.

Мальчик, привлеченный красным, потянулся за кетчупом. К отцовской иронии он уже привык настолько, что совсем не реагировал на нее. Кроме того, он не понял, кто такие оппоненты.

- Корзинку возьмем? - спросила мама.

- Угу, - отец уже почти покончил с яичницей.

- А которую?

- Среднюю, - сказал отец после секундного размышления. - У которой ручка обмотана.

- Тогда я начинаю паковаться, - мама встала из-за стола, не допив чай. - Я думаю, надо взять хлеб, сыр, упаковку сосисок... или две?

- Одну, - папа махнул рукой. - Обожраться там, что ли?

- Замечательно, - приговаривая, та стала выгружать продукты из холодильника. - Огурчики, конечно, помидоры... лук положить?

- Не надо лук, - поморщился муж. - Мы же не настоящий шашлык будем делать - куда он нам? Мы же так, отметиться.

Они еще долго совещались, отбирая одно и отвергая другое.

- Я во двор пошел, - сказал сын и вышел из-за стола, не дожидаясь ответа.

Ему никто и не стал отвечать.

Мальчик немного постоял на крыльце, потом соскочил на дорожку и замешкался при виде Кресла Смерти. Это был обыкновенный шезлонг, очень старый и ветхий, дышавший на ладан. Он принадлежал еще бабушке мальчика, папиной маме - принадлежал так давно и прочно, что она, приезжая на дачу, буквально срасталась с ним. Кресло, казалось, невидимой трансформацией конфигураций подстраивалось под бабушку. В результате наступала пусть неприглядная, но несомненная гармония, не позволявшая посторонним помышлять о Кресле; они приходили на пляж, бабушка наполовину раздевалась, оставаясь во фланелевом трико и многососковом, сегментарном лифе, доходившем до пупа.