Тот выражал неверие в победу, тот симпатии к врагу,

Да что я, вспомнить всё могу?

А написал - пошлo! Друг друга лопают как крысы.

У них и бдительность,

У них и мнительность,

Кудрявчика выдёргивает следователь лысый,

Скроит ему вину, не в этом - в чём другом,

Да у кого из нас её не сыщешь, присмотревшись?

Я из-за них в году тридцать седьмом

Пять месяцев не мог поспать раздевшись:

Вот-вот по лестнице, вот-вот и постучат...

Старушка мама в час, как все запрутся,

"Что ж это будет, Сеня? Что ж они хотят?

Людей пересажают всех, а сами останyтся?"

И ходит-ходит, ставни-двери крестит

Слабеющим движеньем сморщенной руки...

Не проходило ночи, чтоб не шли аресты,

Чтоб не шныряли воронки.

Пересажали в городе бояр, детей боярских,

Вельмож партийных, профсоюзных,

буржуазных, пролетарских,

И сошку мелкую, и крупную, - а я живу,

А я трясусь на кожаном диване.

Остались в городе: начальник ГПУ

И я, Арсений Ванин.

Уж я готов был рассказать и подписать всё как телёнок,

С кем связан был от самых от пелёнок,

Уже дела всё сдал - не взяли! уцелел!..

Майков

А я, любимец муз, едва не погорел.

(взоры обоих обращаются к нему; Майков непринуждённо садится на край зеркала и подалтывает ногами)

Какой-то умник высказал догадку,

Что на плакатах, на блокнотах, ученических тетрадках,

В картинах, статуях, во всём,

чего касались кисть, резец и карандаш,

- Таятся агитация, террор и саботаж.

И началось течение, поветрие, поморье:

Искать н нюхать до упаду, до полегу

Бородку Троцкого в ветвях дубка у лукоморья,

"Долой ВКП/б/" на поясе у вещего Олега.

Сейчас-то я, конечно, импрессионист,

Но был когда-то узколобый реалист.