Еще дядя Рифкат любит петь песни. Вечером он сидит около костра, подбрасывает сухие ветки в огонь и тянет нескончаемую песню на своем родном языке. Ничего не понятно. Но язык и ме-лодия очень красивые, чем-то неуловимо похожие на горы и цветы, на жеребят и костер. Слушать можно хоть до утра. Но до утра нельзя. В лагере отбой в десять часов. И табунщик прощается с ре-бятами, жмет всем руки, как жмет и начальнику лагеря - серьезно, уважительно, и обязательно го-ворит: - Расти большим и смелым.

- Мы завтра придем, - предупреждают ребята.

- А как же, обязательно придете, - соглашается дядя Рифкат. - Мне хорошо рядом с вами.

- И нам хорошо рядом с вами.

Дядя Рифкат совсем старик. Ему много лет. От ветра и солнца лицо его потемнело, кожа как зем-ля в засушливое лето, потрескалось и сморщилось. На голове редкие седые волосы выбиваются из-под шапки-ушанки. Редкая и тоже седая бородка клинышком. Ходит он в вышитой кацавейке, в широких шароварах, заправленных в яловые сапо-ги без каблуков. Они очень удобные - и ноге лег-ко, и для здоровья полезно.

Вопросов у мальчишек - только успевай пово-рачивайся!

- Дядя Рифкат, ты на войне был? - Этот вопрос у ребят самый любимый. Каждый год, в каждой смене задают его десятки раз.

- Нет, малай, - качает табунщик головой, - не был мой на войне.

- Маленький был, да?

- Зачем маленький? - переспрашивает дядя Рифкат. - Совсем большой был.

- Как мы или как кто?

- Как начальник лагеря, - объясняет табунщик. Для ребят лучшего объяснения не надо - сразу по-нятно.

- Такой большой был и на войну не ходил?

- Не всех пускали, - вздыхает дядя Рифкат, за-думываясь о чем-то своем.