кв[артира] Тренева (постоянный адр[ес] - Алушта).

Многоуважаемый Анатолий Васильевич,

Благодарю Вас за отзывчивость, за В[ашу] заботу о нас, писателях. За внимание ко мне, к моему горю. Покровительство к горю моему пришло поздно. Моего единственного, невинного, больного сына расстреляли. В Феодосии, особ[ый] отд[ел] 3-й див[изии] 4-й армии. Только, д[олжно] б[ыть] за то, что он имел несчастие служить на военной службе в чине подпоручика (герм[анская] война), что он был мобилизован. Я уже писал Вам подробно о его службе. И повторю - безвинно погиб. И - безсудно. И, получив покровительство, я не могу уже 6 недель узнать - за что и когда. Мне не удается узнать, когда, - день, последний день жизни моего мученика-сына. О том, чтобы найти его останки - я не смею и думать. И о расстреле-то я узнал не непосредственно: власти мне отвечали - пока еще мы не могли узнать. Тогда кто же знает?! М[ожет] б[ыть] власть меня жалеет? Но я молил сказать мне правду, пусть самую страшную. Я не ищу вины. Я хочу знать - за что? Я хочу знать день смерти, чтобы закрепить в сердце. Помогите узнать. Помогите правде. Или уже не мож[ет] быть и слова правда?! Сов[етскую] власть я считал, и считаю властью правовой, государственной. В так[ом] случае я вправе знать - за что? день смерти! Но здесь я не смогу. Я бьюсь тщетно. Беспрерывно 6 недель я бьюсь. Я был в Феодосии. Я прошел там и здесь сотни канцелярий и управлений. Я испытал столько, что хватило бы на тысячи душ, на десятки лет. И ни-че-го не узнал. Да, "Ваши сведения подтверждаются, да, он расстрелян". Если бы я мог все сказать Вам! Но на письма у меня нет силы. Я прошу, - это посл[едняя] просьба - дать мне возможность приехать в Москву. Прошу вытребовать меня и жену в Москву. Иначе я не смогу выехать. Я прошу охранной грамоты, чтобы мне дали пропуск и возможность, больным нам, приехать.