- Ты не кричи, чего ты рот-то разинула? Чего ты всех созываешь-то? Припадошная. Кто тебе виноватый, что не рожала? А теперь зло берет. Надо было рожать.

- Да вы вон нарожали их, а толку-то?

- Как это "толку"? Вот те раз! Да у меня же смысел был, я их ростила да учила старалась... А ты-то зачем жила? Прокуковала весь свой век, а теперь злится. Нечего и злиться теперь.

- Это вы - наплодили их да поете ходите: "Ванька не пишет, Колька денег не шлет, окаянный..." Зачем тада и рожать? Лучше не рожать - не гневить бога после. Не было у меня условиев, я и не рожала. Не все подкулачники-то были... Куркули.

- Знамо, лодыри, они куркулями никогда не живут. Где эт ты куркулей-то увидела?

- Да вас же на волосок только не раскулачили в двадцать девятом годе! Ты забыла? Какая у тебя память-то дырявая. Мой же брат, Аркашка, заступился за вас. Забыла? А кому потом ваш отец три овечки ночью пригнал? Забыла? Короткая же у тебя память!

- А ты че гордисся, что в бедности жила? Ведь нам в двадцать втором годе землю-то всем одинаково дали. А к двадцать девятому - они уж опять бедняки! Лодыри! Ведь вы уж бедняки-то советские сделались, к коллективизации-то нам землю-то поровну всем давали, на едока.

- А вы!..

- А вы!..

Поругались старушки. И ведь вот дурная деревенская привычка: двое поругаются, а всю родню с обеих сторон сюда же пришьют. Никак не могут без этого! Всех помянут и всех враз сделают плохими - и живых, и покойных, всех.

Домой старуха Кандаурова шла расстроенная. Болела душа за Катьку. Неладно у нее, неладно - сердце чует.

Вечером старуха села писать письмо дочери. Решила написать большое письмо, поучительное.

"Добрый день, дочь Катя, а также зять Николай Васильич и ваши детки, Коля и Светычка, внучатычки мои ненаглядныи. Ну, када жа вы приедете, я уж все глазыньки проглядела - все гляжу на дорогу: вот, может, покажутся, вот покажутся.