Так оно не придет, счастье-то.

- Здорово-те, Алевтинушка!

- Здорово-те, соседушка.

- Из магазина бежишь?

- Но.

- Чо там есть, новенького? Ой, наборчик какой славненький, почем брала?

- Двенадцать рублей с копейками.

- Дороговизь какая. Ты не будь дурой, заставь Фроську, пусть на алименти подает. Время выдет, локти кусать начнет, не установишь ничего.

- Да я не больно-то интересуюсь, что они решат. Уж ихнее дело, я так понимаю.

- Ихнее-то оно ихнее, а моя-то забота, подруженька, о тебе. Истинно говорю! Как гляну на тебя, ажно слеза закипат. Так бы и дала Фроське в морду! Ково же делатца, мать в дугу загибат! Так света не видели, горе окиян выплакали, жизнью намаялись, так вот на же тебе, ишшо пожалуста!

- Пойду я, однако. Печка у меня топится, нет ли?

- Дыма не видать, да и девка у тебя не безрукая, должна и по дому ворочать!

- Сыро, вишь, дожжик льет да льет. Тебе хорошо эвон, в болоневом пальто, а я в драповом, так оно мне и мокро.

- Бывай-ка, подружка! Алименти не забывай, стребовать надо. Имя, кобелям-то, все едино на пропой. Нынче за горло брать надо, не наши времена, мужчина балованный пошел, безответственный.

- Бывай, бывай! - кивнула Алевтина Сысоевна и поплелась дальше. Стыда-то, стыда, хоть на улицу не показывайся. Рукавичиха - и та! У самой Павлик сидит, а тоже, показыватца перед ней. Небось, ворожила Фроську за Павлика. Подпила как-то, проболталась: у тебя товар, у меня купец. Купец! Арестанта кусок.

Внучка спала, наборчик, все же обрадовалась Фроська, примерять отложили, пока проснется. Между прочим, когда за стол сели, в спокойную минуту, спросила Алевтина Сысоевна у дочки, свидетели есть или нету. Взвилась, кобыла, чаем подавилась!