- Я говорил, говорил, что Нефед не трус! - радостно завизжал Ахмеджанов и бросился обнимать Юрку. - Молодец, Свирид! Молодец! Видите, как оно все выходит - Нефед не падла! Я всегда это знал! - скакал перед ребятами радостный Марат.

Глядя на него, солдаты тоже начинали улыбаться.

- Ай, как плоха, - внезапно сказал якут Пантелеймон Никифоров, и его большое круглое, как сковорода, лицо страдальчески сморщилось.

Марат перестал выкидывать коленца и вместе с остальными посмотрел на маленького якута.

- Ай, плоха, - повторил Никифоров и закачал головой. - Водка плохая, злая. У нас в деревне пьют. Ай, как пьют! Батя пьет, мамка пьет, браты пьют. Все пьют. Когда пьяный - дурной: песца - бери, белку - бери, соболь - тоже бери. Водку давай. Нет жизни без водки. Ай, не хорошо! - закончил Пантелеймон, и его щелочки-глазки совершенно исчезли, превратившись в две черненькие полоски.

- Нехорошо, нехорошо, - передразнил Никифорова Ступар. - Сам, небось, вернешься и тоже водяру хлестать будешь?

- Буду, - уныло согласился Пантелеймон и виновато съежился.

- Что так? - поинтересовался Горюнов.

- Все пьют, и я должен. Если не буду, значит, не такой, чужой, ответил стыдливо якут.

Каждый во взводе про себя пожалел Пантелеймона.

Был Никифоров на вид тщедушным и невзрачным. Но на самом деле якут удивлял всех своей выносливостью, силой и цепкостью. А снайперская винтовка будто была продолжением Пантелеймона, потому что с малых лет охотился якут в тайге. И духов щелкал Никифоров, как рыженьких пушистых белок в тайге.

Убивал Пантелей спокойно и наверняка: с первого выстрела и в переносицу. Поэтому приклад его винтовки был густо усыпан частыми рубчиками насечек.

За это сильно уважали якута ребята, а любили за мягкость и доброту. Пантелеймон последние деньги готов был отдать, последний кусок хлеба, если видел, что это кому-то надо больше, чем ему.