Держа Учара на ремне, Элеман остановился, не зная, как поступить в таком случае - что сказать едущим на похороны: не пожелаешь ведь им доброго пути. Он стоял в растерянности, когда мать, придерживая поводья, обернулась в седле.

- Ну, ты иди домой поскорее, не стой здесь, - сказала она, хмурясь. Да приглядывай за отцом, слышишь? Не отходи ни на шаг, слышишь?

Молча соглашаясь, Элеман кивал головой. Да, конечно, он всё сделает, как она велит. Глядя на мать, глядя на ее стареющее, в коричневых морщинах, очень сосредоточенное лицо - такой озабоченной он никогда ее не видел, Элеман слушал ее наставления и думал, обращаясь к ней: "Ты езжай, раз уж так случилось. Не беспокойся за нас - я ведь не маленький уже. Всё сделаю, от отца ни на шаг не отлучусь. Лишь бы Койчуман наш вернулся на стремени, а не перекинутым через седло. И чтобы все джигиты вернулись, сидя в седлах, а не вьюком. А за нас с отцом не беспокойся. Всё сделаю, мама, как велишь..."

Лишь накоротке придержала поводья Кертолго-зайип, и в то мгновение, глядя на младшего сына, на последыша своего, остававшегося на тропе рядом с черным гончим псом, она вдруг почувствовала, как пронзилось сердце ее острой, исступленной болью: что будет с ним, ведь он еще мальчишка, как там старший - Койчуман, жив ли или исколот ойратскими копьями, что ждет их завтра, что будет со всеми ними, что будет с народом? И чтобы не выдать этих страшных мыслей, она пробормотала:

- Беги, сынок, в аил, поручаю тебя и отца твоего богу Тенгри. - И, отъезжая, снова остановилась: - Как придешь домой, сделай отцу отвар из той самой травы...

- Ясно, как приду, так сделаю, - заверил ее Элеман.

Но мать принялась подробно объяснять, как приготовить снадобье, как обдать ту траву кипятком, да чтобы кипяток был крут, как затем заварить траву, как потом, чуть остудив отвар, напоить им отца и чтобы пил он до пота, потому как распарится в груди и полегчает...