- Отночевал бы ты, сударь, в сторожке. Ночью неспокойно у нас в лесу-то. Заплутаешься еще: дороги трудные.

Я улыбаюсь, но говорю:

- Ладно, останусь. А то и впрямь заблужусь.

За войлоком двери - печь, стол на скрещенных ножках да полавочье. В углу - святой Никола, на стене - серое с зеленым: план лесного участка.

Старик молчит. Молчу и я. Ветер, нарастая к ночи, рвет окну дикт.

- Слыхали, Филатыч, переворот в городе?

Филатыч начинает демонстративно разматывать онучи.

- Ложился бы, сударь: экое завел. Знаю я перево-ротчиков этих. Лесу от них обида. И вообще.

Открестившись, старик громоздится на лавку. Ложусь и я. Но сон мой прерывист. Вдруг просыпаюсь. О стены с разлета бьет ветер. Что-то гудит густым гудом, будто листья в ветру: стучит, шершаво трется о стены. Подымаюсь с лавки. На столе плывкий огарок. Не спит и старик: он сидит, .бородой в грудь, и слушает:

- Ишь разветрилось. Дереву, дереву-то вреда сколько. Одного сучья, почитай, не собрать. И рваного листу насыплет. Ишь, так и гнет.

Я зажмурил глаза: мне было чуть жутко. А вдруг...

И когда, с первым светом (старик еще спал глазами в стенку), я, втолкнув ноги в сапоги, взялся за ручку двери, "а вдруг", как и давеча, уцепилось за пальцы. Но я рванул дверь: пни, пни, пни; над ними - куда ни глянь - вольный разбег горизонталей; а вдалеке, кровлями в зарю - город. Я взял прямиком и, улыбаясь, слушал, как в ногу со мной мысль: пни - пни пни.

1922