— А вы гейдельбергского университета?

— Да. Я из Гейдельберга!

И он улыбнулся доброй и радостной улыбкой, какой улыбаются хорошие старики своей счастливой юности.

— Мы из Гейдельберга, — подтвердила и фрау Елизабет, жена Мюллера.

Они чокнулись, и Мюллер кивнул мне головою:

— Мы из Гейдельберга! Мы из университета!

Имя Гейдельберга наполнило их сердца нежностью, нахлынули хорошие воспоминания, захотелось откровенности, и дорогой, когда я провожал их до дома, старики рассказали мне свою историю.

— Фрау Елизабет, — тогда белокурая Лизхен, — была дочерью профессора германской литературы.

— Это был великий человек! Большой и благородный ум! Какие широкие идеи носились в его голове!

Но профессор с широкими идеями всё же мечтал для хорошенькой Лизхен не иначе, как об очень хорошей партии.

Бедняк-студент и будущий «несчастный учитель» не входил в его планы.

Когда Лизхен заикнулась отцу о своей любви к буршу Мюллеру, — старик просто и кротко сказал:

— Глупости!

Но однажды, после студенческой пирушки, на которую в качестве почётного гостя был приглашён и старый профессор германской литературы, случилось неожиданное происшествие.

Кругом молодые голоса пели старые студенческие песни. И старик, вдохновлённый, взволнованный, подтягивал им своим дребезжащим голосом. Для него эти песни звучали, как гимн, как молитвы молодости.

В профессоре проснулся старый студент.

Было поздно. Мюллер пошёл провожать его домой.

Старик шёл молча. Вдруг остановился, повернул Мюллера так, чтоб ему в лицо светила луна, и сказал:

— Мальчишка! Ты и Лизхен любите друг друга?

Дрожащий Мюллер отвечал ему:

— Да!

— Идём ко мне. Я благословлю тебя и мою дочь!

«Глаза старика горели, как звёзды», говорит Мюллер.

— Мне не надо зятя торгаша-богача.